Николай Гумилев - последний романтик Серебряного века

Эта тема настолько объемная в дискурсивной плоскости изложения, что необходимо сразу оговориться – будет попытка взглянуть на судьбу поэта только под небольшим углом зрения.

В страшные 1930-е годы обездоленная Анна Ахматова выдавила сквозь слезы следующие строчки:

Муж в могиле,
Сын в тюрьме.
Помолитесь обо мне. («Реквием»)

Для нас А. Ахматова – не только сама по себе, но и навечно – вдова Н. Гумилева, Н. Гумилев – не только сам по себе, но и навечно (даже формально разведенный) – муж А. Ахматовой. А их сын – Лев Гумилев – не только сам по себе, но и – обреченно – сын обреченных родителей.

Но даже просто хронологически – поэт Гумилев – муж А. Ахматовой и отец Л. Гумилева. И в этой триаде – он – парадигма Серебряного века, его главный витраж. Он родился поэтом, жил как поэт, любил как поэт, и умер как поэт.

Это был очень русский поэт самой трагической эпохи в жизни России, заплативший за свое поэтическое видение того, что происходит – жизнью – в 1921 г. был расстрелян просто потому, что был поэтом, а не «заговорщиком» из «ПБО». Как-то один из нелюдей-расстрельщиков бросил такую фразу: «Шикарно умер. Мало кто так может. Улыбался и сам скомандовал «пли». Это фрагмент «темных» рассказов известного в те времена поэта В. Рождественского, по совместительству агента ЧК – ГПУ.

Первые сборники стихов Гумилева казались немного наивными, но густо окрашенными романтическим многоцветием.

Скорее всего, это связано с его юношеской еще психологией – он преодолевал в себе комплекс физического ущерба, как косоглазие и затрудненность речевой стилистики. Но ведь преодолел. И это позволило самозабвенно и с большой силой создавать особый романтический мир и, уйдя в него, в нем жить, любить и скорбеть, а больше любить, как никто не любил.

Проживая в Царском Селе – колыбели русской поэзии – он получил от своего гимназического учителя – поэта Иннокентия Анненского – напутствие и благословение – служить Слову до конца, до последнего дыхания.

Первое его стихотворение, написанное в 1902 году «Я в лес бежал из городов» - попытка найти себя в новом бытийном измерении, этому способствовала и природа Кавказа, куда отправилась его семья на время лечении от туберкулеза брата Дмитрия. И его романтический «Лес», куда он «бежал», - особая условная страна его мечты, где живут герои из сборника «Путь конквистадоров» (1905):

Я пропастям и бурям вечный брат,
Но я вплету в воинственный наряд
Звезду долин, лилею голубую.

Конечно, это стихотворение являет собой для Гумилева осознание себя модератором своей романтической мечты – «…я сам мечту свою создам и песней битв любовно зачарую».

И этот волевой драйв уже никогда не уйдет из его поэзии и станет основополагающим фактором его героической судьбы.
Его стихи не противоречили эмпирической, достаточно непритязательной жизни Гумилева-человека. Внешне затянувшийся инкубационный период был периодом большой внутренней работы, что позволило относительно быстро достичь поэтического мастерства и даже «организовать в порыве общего вдохновения окружавших его референтов-учеников так называемый «Цех поэтов» - не только по профессиональной цеховой замкнутости, но и по профессиональной цеховой исполнительности высокого класса стихотворцев.

Так выработался волевой характер у Гумилева, что было отмечено его отцом – судовым доктором, побывавшим в нескольких кругосветках. Но морской корпус Николай поменял на университет, уехал в Сорбонну изучать французскую филологию - то ли поиск новых лингвистических форм, то ли традиционная тяга юных русских гениев, то ли попытка овладеть отточенным мастерством мэтров французского искусства в поэзии и отчасти в живописи. Усвоенное им филологическое видение в университете проявилось в сборнике «Жемчуга», отмеченном В. Брюсовым как «бросок к совершенству».

Но параллельно с поэтическими экзерсисами у него прорвется волевой импульс – «натиск на Восток», объяснить который он тогда еще был не способен. Сначала Египет, который он облазил с любопытством неофита, потом экспедиция академика Радлова, куда ему удалось попасть с большим трудом и где он, неукоснительно выполняя все поручения руководителя этого приключенческого демарша, почувствовал себя достаточно подготовленным путешественником и исследователем. Так Африка стала для него, наконец, мечтой достижимой.

После Египта и Судана он побывал в Абиссинии, где собрал и перевёл местный фольклор, вскоре изданный им под названием «Абиссинские песни». В них он пытался реализовать свое романтическое видение – мечту о том, что совершенствование человека возможно и реализуемо, иначе мир обречен на погибель. Африканский опыт позволил ему, романтику и мечтателю, стать профессиональным исследователем и археологом, фольклористом, этнографом и, добавим, охотником на львов и слонов.

Африка не стала для Гумилева одной из экзотических тем в его творчестве. Была ещё одна опора для творчества - сама жизнь: появлялась особая свежесть и новизна восприятия её, определялся выход к подлинности бытия с его конкретными метаморфозами. Так формировались посылки к поэтическому направлению – акмеизму, который теоретически обосновал сам Гумилев в «Письмах о русской поэзии». Главное в этом течении - «свежесть» и первозданность мира, его конкретика, живое ощущение и вкус к жизни как она есть. Хотя мир поэзии Гумилева продолжал оставаться романтическим и как бы несовременным: отчасти это был стиль поэтов эпохи Возрождения, древнего воина-викинга и капитана пиратского судна. Но в самом романтизме он уже получал плоть в зримых формах.

Таким образом он и его окружение «преодолели символизм» к неудовольствию и обиде Блока, который отозвался о Гумилеве и поэтах-акмеистах статьей «Без божества, без вдохновенья». И был неправ, и это понимали все. И только особая сакральность личности А. Блока удержала акмеистов, задетых этой статьей, ответить инвективами «совершенного человека во всей Вселенной», как Блока называл сам Гумилев.

Особая тема его стихов ещё и «поэт-воин». Боевые качества офицера Гумилева – радикальное подтверждение его силы воли и героизма. Об этом свидетельствуют два Георгиевских креста за проявленную храбрость в сражениях Первой мировой войны.

Гумилев не стал бы тем оригинальным поэтом, каким он стал, если бы уходил в своем творчестве и от религиозно-национальных традиций. В его поздних стихах эти мотивы проявляются особо зримо: «Андрей Рублев», «Детство», «Городок», «Мужик». Все темы этих стихотворений можно сконцентрировать следующим императивом:

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,
А жизнь людей мгновенна и убога,
Но всё в себя вмещает человек,
Который любит мир и верит в Бога.
Он умер – как жил – талантливо и отважно и подтвердил это своей стойкостью и стихами:
Он умер, да! Но он не мог упасть,
Войдя в круги планетного движенья.
Бездонная внизу зияла пасть,
Но были слабы силы притяженья…
Не раз в бездонность рушились миры,
Не раз труба архангела трубила,
Но не была добычей для игры
Его великолепная могила.

Р.Х. Хисамов, старший научный сотрудник Мемориального музея Б. Пастернака