Вержик и третья археологическая, лунный заяц и явление цилиня
Вержик сидел на верхней полке стеллажа рядом с керамическими сосудами срубной культуры и, словно заворожённый, наблюдал за работой Платона Андреевича. Археолог разложил на столе фрагменты средневековой поливной кашинной керамики и сосредоточенно подбирал кусочки так, чтобы они подходили друг к другу. Начиналось таинство реставрации. Постепенно из осколков складывалась мозаика, а из неё при помощи специального клея на свет вновь рождалась великолепная чаша. Голубые, темно-синие, белые, золотисто-желтоватые завитки сплетались в лозы и диковинные цветы, а в середине этого растительного великолепия вырисовывался барс, изготовившийся к прыжку.
Вержик вздохнул и подумал: «Умели же работать древние мастера».
Платон Андреевич, завершая многочасовую работу, начал нашёптывать свою любимую скороговорку:
— Текерлек, текерлек — Танкан булса мина бир. (Чибис, чибис, Если у тебя есть монетка — отдай мне).
Вержик знал, что это у археолога такая привычка. Если всё получалось, и он был доволен своей работай, то обязательно звучала какая-нибудь скороговорка на татарском языке.
Пора было навестить Иванику Алексеевну.
Вержик спрыгнул вниз и растворился в воздухе. Очутился он прямо на большом старинном трюмо, которое располагалось в рабочем кабинете хранителя фонда фотодокументов.
Алексеевна, как её многие между собой называли в музее, пыталась закрутить волосы электрическими щипцами для завивки. У хранителя сегодня был бенефис — выставлялись практически все фотографии «попечительского иконостаса». Она полушуткой так называла представителей дворянского и купеческого сословия, которые когда-либо, почти сто пятьдесят лет назад, засвидетельствовали себя в филантропической и иной деятельности во славу и во благо родного города Златогорьевска. Эта выставка была итогом её двадцатилетней работы по кропотливому сбору, систематизации и установлению личностей многих людей, запечатлённых местными, столичными и иностранными фотографами.
Время уже приближалось к открытию экспозиции, пора было подниматься в выставочный зал, а волосы никак не завивались.
Вержик улыбнулся.
Розетка, к которой были присоединены щипцы, не работала уже много лет и была элементом интерьера. Каждый раз перед какими-либо мероприятиями Алексеевна в очередной раз пыталась проверить её функционал, а Вержик неизменно ей подыгрывал, творя маленькое чудо, что стало своеобразной традицией. Музейный еле слышно щёлкнул пальцами, и причёска Алексеевны приобрела достойный вид, соответствующий торжественному мероприятию.
В быту Иваника Алексеевна казалась немного рассеянной, но, когда дело доходило до профессиональной стороны вопроса, она могла дать фору не только многим учёным, но и чиновникам.
Однажды во время демонтажа выставки по непредвиденной случайности повредили старинную фотографию. Это был незначительный надрыв, всего лишь три миллиметра. Но благодаря активным организаторским действиям Алексеевны уже через неделю собрали реставрационный совет, на который пригласили директора музея. Руководитель же никак не планировал почтить своим присутствием это совещание, так как считал мероприятие текущей работой, не заслуживающей особого административного внимания. Иваника Алексеевна поймала Семёна Тимофеевича недалеко от выхода из музея. Со словами — Семён Тимофеевич, уделите мне минутку, взяла его под руку и, рассыпаясь комплиментами о высочайшем профессионализме руководства, сумела обеспечить наличие главы администрации музея на совете. После сорока минут пламенной речи Алексеевны о необходимости сохранения культурного наследия, в котором фотодокументы занимают далеко не последнее место, директор, опаздывающий на совещание к министру, был согласен не только организовать немедленную реставрацию повреждённой фотографии, но и приобрести для хранения фотографической коллекции новейшее оборудование с климатическим контролем. А сейчас Иваника Алексеевна блистала на презентации выставки, находясь в своей любимой музейной стихии среди фотографических артефактов.
В другом крыле здания музея, в этнографической экспозиции, в это время развивалось действо, достойное ведущих театральных подмостков. Был выход Вероники Евгеньевны — заведующей научно-просветительским отделом. В нынешнем мероприятии, посвящённом календарным праздникам, она выступала в роли деревенской девушки. Облачённая в национальный костюм, с балалайкой, разыгрывала гадание на кольцо. Участники происходящего в деревянную чашу складывали свои колечки или небольшие личные вещи — все это накрывалось рушником. «Деревенская девушка» пела и играла запевки, сулившие суженого, здоровья, богатства, иное благое. Но в ходу было и двусмысленное пожелание, например, «большого приплода для этого года» или «жениха — тебя достойного, не полного и не стройного», доставала одну из вещей, чью вещь вынимала — тому и пожелание.
Вержик припомнил одну занимательную историю, которая произошла с Вероникой Евгеньевной и Семёном Тимофеевичем на заре его директорской карьеры. Все готовились к «Ночи музеев». Веронике Евгеньевне была отведена роль цыганки. Получилось так, что, когда директор выходил из своего кабинета, заиграла цыганочка с выходом, а Вероника Евгеньевна в образе цыганки исполняла классический танец одноименный музыке. Всё происходило очень естественно и живо, а завершилось тем, что заведующая просветительским отделом неожиданно подскочила к директору и произнесла классическую фразу: «Ай, дорогой, позолоти ручку, всю правду расскажу». Заворожённый директор на полном серьёзе протянул руку Веронике Евгеньевне для гадания, она же, умудрённая опытом общения с разными категориями посетителей, не выходя из роли, начала предсказывать ему разного рода события, в том числе, «казённый дом», подразумевая в данном случае музей, содержащийся за счёт бюджетных средств. После этого Семён Тимофеевич по какой-то причине резко вышел из состояния очарования, отдёрнул руку и со словами «цыганщину здесь развели», обиженный, удалился в свой кабинет.
— Что-то я сегодня частенько вспоминаю директора, — подумал Вержик и решил, что следует заглянуть к нему.
Музейный не часто бывал в кабинете у руководителя музея, от случая к случаю, когда там можно было полакомиться какой-нибудь вкусной конфетой, припасённой к визиту высокопоставленных гостей на чашечку чая.
Бессменный секретарь и делопроизводитель музея Генриетта Ивановна находилась на своём рабочем месте и, как всегда, выглядела идеально, но на этот раз в стиле второй французской империи — в бархатном платье красного цвета с расширяющимися рукавами, неизменной брошью-геммой — медузой Горгоной.
Из кабинета директора послышался громкий разговор.
— Семён Тимофеевич, как так-то?
— Платон Андреевич и открытый лист получил, и раскопки намечены уже два года назад были, мы же с вами и бюджет заложили, а вы в одночасье всё свели на нет.
— Лаура Ивановна, не шумите!
— Это вопрос политический!
— Нам нужна эта выставка по парламентаризму!
— У нас уже год никого в музее из правительства региона не было, а на такую выставку обязательно хотя бы министр приедет!
Лаура Ивановна уже ничего не могла сказать от возмущения. Заложенные средства на научно-исследовательскую работу директор планировал потратить на планшетный вариант выставки. Материалы нужно было не только привезти за счёт музея, так ещё и копии распечатать, плюс монтаж и иные мелкие затраты, которые практически полностью «съели» все деньги.
— Семён Тимофеевич, подумайте ещё немного, может, обойдёмся без этой выставки?
— Я подумаю, Лаура Ивановна, идите уже.
Лаура Ивановна вздохнула и вышла из кабинета руководителя.
Семён Тимофеевич посмотрел на лежащую перед ним на столе смету и в верхнем углу поставил резолюцию для главбуха: «Выделить 60 тыс.». Расчёт же был сделан на 600 тысяч рублей.
— Нечего впустую ковыряться в земле!
Вержик, наблюдавший за развернувшимся разговором и его последствиями, подумал, что неплохо бы выбраться за пределы музея, а то он уже лет 70 как не покидал родных стен.
Семён Тимофеевич в целом был неплохим директором, даже сотрудникам иногда помогал с решением личных вопросов. За более чем десяток лет «правления» музеем, обладая кое-каким обаянием и не лишённый ума, он сумел завоевать авторитет не только у некоторых работников учреждения, но и у коллег руководителей. Музей при нем не особо бедствовал, но и не особо развивался. Ему, как некоторым руководителям, была свойственна манера парадного генерала с претензией на маршала. Семён Тимофеевич иногда «махал шашкой» и принимал решения, которые были полезными лично ему, а значит, по его мнению, и музею.
Семён Тимофеевич встал из-за стола и покинул кабинет по важным известным только ему делам.
Вержик спустился на стол директора.
— О-о-очень хочется в экспедицию…
Музейный взял ручку и аккуратненько приписал второй нолик к числу 60. Взял из маленькой вазочки парочку леденцов, запихал за щёки и, довольный своей задумкой, пошлёпал к краю стола, собираясь заглянуть за ширму и посмотреть, не осталась ли там на маленьком журнальном столике чашечка с недопитым чаем или кофе.
— Вот так будет лучше…
В кабинет зашла Генриетта Ивановна.
Вержик, которого застали врасплох, хотя и был не видим, но решил, как обычно, спрятаться за большим старинным чернильным прибором, стоявшим на столе.
Генриетта Ивановна внимательно посмотрела на письменный прибор, а затем на смету, подписанную директором. Слегка прищурилась, взяла документы и снова посмотрела на письменный прибор, сдержанно усмехнулась и вышла.
— И почему у меня складывается такое ощущение, что она меня видит, — подумал Вержик, прихватил ещё два леденца и испарился в воздухе.
Семён Тимофеевич через два дня ушёл в очередной отпуск, а поправленная смета оказалась у бухгалтера музея, которая безропотно привыкла выполнять поручения руководителя, исключая лишь те случаи, когда речь могла идти о нарушении закона. Деньги были выделены, и началась активная подготовка к археологической экспедиции, которая стала третьей по счёту, самостоятельно организованной музеем. Вержик с удовольствием наблюдал за суетой, которая распространилась сразу на несколько отделов. Олеся Анатольевна, заведующая экспозиционным отделом, отпускала своих двоих «мальчишек» — Егора Филипповича и Виктора Петровича. От научно-просветительского подразделения присоединилась Галина Ивановна, от фондов — Екатерина Владимировна — закадычная подруга и когда-то сокурсница Галины Ивановны. От отдела природы — палеонтолог Алексей Витальевич. Также местный университет по договорённости направлял несколько студентов-практикантов. А возглавлял всю эту небольшую честную кампанию Платон Андреевич. Было закуплено новое оборудование, палатки, походный набор продуктов. Памятник, который предстояло исследовать, находился в черте городской агломерации, но тем не менее в нескольких километрах от жилого посёлка, поэтому группе молодых исследователей требовалась максимально возможная автономность.
Вержик также принял деятельное участие в подготовке. Ему несколько раз пришлось заглянуть в бухгалтерию и при закупке продовольствия «неспециально» поправить количество закупаемых банок со сгущёнкой и джемом (абрикосовым и яблочным), конечно же, увеличив их наличие в два раза. Через три недели всё было готово. Автобус музея загружен всем необходимым.
За час до отъезда участников третьей археологической Вержик переместился в фондовое хранилище. В одном из дальних закутков за стеллажами с документами была спроектирована хитроумная каменная ниша, которую из-за визуальной иллюзии никто никогда не видел. В этой нише бывшие владельцы особняка, где располагался музей, спрятали некоторое количество столового серебра, по оценке музейного что-то около 12 килограммов. Вержик давно нашёл этот тайник и все ждал подходящего момента, когда его можно будет открыть людям. А так как этот момент никак по мнению музейного не наступал, он иногда пользовался некоторыми небольшими, но весьма удобными для него столовыми приборами. В этот раз решил прихватить с собой маленькую десертную ложечку — сгущёнку же и джем так есть удобнее.
Памятник археологии, который предстояло исследовать, назывался «Дубовая гора». Он располагался на небольшой возвышенности и с двух сторон был окружён рощицей из многовековых дубов и молодых берёзок. Недалеко от лагеря экспедиции, который обустроился вблизи рощи, бил небольшой родник, вода из него ручейком журчала по каменистому пригорку и впадала в неглубокую речку, огибавшую полукольцом рощу и предполагаемое место раскопок.