Про самых важных национальных поэтов, чтобы показать их особый статус и значимость, иногда говорят: «Это национальный Пушкин». По всеобщему мнению, «татарский Пушкин» – это Габдулла Тукай. Тем не менее, когда речь заходит о татарских поэтах, если человек посторонний и может вообще назвать хоть одно известное ему имя, то имя это – Джалиль.
Сейчас Муса Мустафович Джалиль – поэт, гордость Татарстана, Герой Советского Союза. Памятник ему стоит в центре Казани, именем Джалиля названы проспекты и улицы во многих городах бывшего СССР, о нем в 1968 году сняли художественный фильм, а стихи поэта-героя и сегодня по драматизму не уступают самым проникновенным строкам о войне знаменитых советских поэтов.
Однако символом доблести и беззаветной преданности отчизне имя Мусы Джалиля стало не сразу. После войны его объявили предателем и завели уголовное дело об измене Родине. Собственно, никто из этого факта в наше время тайны не делает, а диванные знатоки и критики на просторах сети смакуют сомнительные факты в биографии Мусы Джалиля. Поэту ставят в вину добровольное вступление в национальный легион «Идель-Урал», организованный фашистами для представителей народов Поволжья и Приуралья – башкир, татар, марийцев, чувашей, удмуртов и др. Вступление в легион и дальнейшее обучение гарантировало получение немецкой кенкарты (аналог паспорта), которая давала право на жизнь и работу в Германии. Для советских граждан это и есть подтверждение предательства.
Как же «предатель» Джалиль оказался героем?
Начнем с того, что родился Муса Залилов (Джалиль) в 1906 году в многодетной семье из деревни Мустафино Оренбургской области. И хоть семья была очень религиозной (дед – мулла), сам Муса был далек от религии – в 1919 году он вступил в комсомол. Стихи начал писать с восьми лет, и до начала войны успел опубликовать 10 поэтических сборников.
Во время учебы на литературном факультете Московского государственного университета, Муса жил в одной комнате с ныне известным писателем, автором «Калымских рассказов» Варламом Шаламовым, который описал его в рассказе «Студент Муса Залилов» так: «Муса Залилов был маленького роста, хрупкого сложения. Муса был татарин и как всякий «нацмен» принимался в Москве более чем приветливо. Достоинств у Мусы было много. Комсомолец – раз! Татарин – два! Студент русского университета – три! Литератор – четыре! Поэт – пять! Муса был поэт-татарин, бормотал свои вирши на родном языке, и это еще больше подкупало московские студенческие сердца».
В рассказе Шаламова проскальзывает некоторая ирония автора в отношении своего героя, но местами чувствуется и искреннее восхищение: «Вместо молитвы Муса учил русские стихи, вызубрил все, что не возьмешь изнутри, со смысла и чувства. Способ старинный, надежный, а может быть, и единственный. <…> Первым русским стихотворением, которое выучил Муса Залилов перед тем, как стать Джалилем, был „Узник” Пушкина». [10] В этом выборе, по мнению автора рассказа, «было что-то такое, что привлекало, обещало решить что-то важное в судьбе, научить чему-то важному» [10] (Позже Джалиль переведет на татарский язык 14 пушкинских стихотворений, среди которых «Узник», «Талисман», «Арион», «В Сибирь», «Зимний вечер» и др.). Между тем известно, что даже знакомство с «Моабитской тетрадью» не заставило Шаламова изменить свое мнение о Джалиле-поэте как о «начисто бездарном человеке». Шаламов объяснял своё мнение тем, что не терпит «любительщины», штампов и подражаний, чего, по его мнению, было в избытке в стихах Джалиля.
Интересно, что, по мнению большинства татарских литераторов, знакомых с поэзией Джалиля не в переводах, а в подлиннике, именно «Моабитская тетрадь», цикл из 125 стихотворений, написанных в тюрьме, сделал Мусу Джалиля настоящим поэтом. Не было бы войны, не было бы и Джалиля – одним из первых это высказал друг Мусы поэт Хасан Туфан в письме Габдрахману Минскому из ссылки, которую отбывал по обвинению в клевете на Сталина: «Как вырос наш маленький Джалиль!» В наши дни с мнением классика Туфана солидарны многие. Рамис Аймет: «До войны Джалиль был поэтом ниже среднего уровня. После потрясения «бөтен күзәнәкләре белән» (каждой клеточки тела) он как бы родился заново»; Хабир Ибрагим: «Джалиль до Моабита был красным поэтом, сочинял, вероятно, ради карьеры, но в пограничной ситуации – между жизнью и смертью – начал писать шедевры».
В 30-е годы Муса работал в Москве редактором татарских детских журналов, заведовал отделом литературы и искусства татарской газеты «Коммунист». В 1939 году он принимает должность заведующего литературной частью Татарского театра оперы и балета и вместе с женой Аминой и дочкой Чулпан переезжает в Казань.
Как человек, занимающий не последнее место в театре, а также работающий ответственным секретарем Союза писателей Татарии и депутатом казанского городского совета, с началом войны он имел право остаться в тылу, но Джалиль от брони отказался. «Когда идет война, я предпочитаю укрываться за броней танков», – вспоминают слова Мусы его друзья.
В 1941 году 35-летний Джалиль ушёл на фронт, где с апреля 1942 года стал служить штатным военкором фронтовой газеты «Отвага» Второй ударной армии. Именно это подразделение участвовало в неудачной Любанской наступательной операции, направленной на прорыв блокады Ленинграда.
«На днях вернулся из десятидневной командировки по частям нашего фронта, был на передовой, выполнял особое задание. Поездка была трудная, опасная, но очень интересная. Все время был под обстрелом. Три ночи подряд не спали, питался на ходу. Но видел многое» [4, с. 498], – напишет поэт своему казанскому другу, литературоведу Гази Кашшафу в марте 1942 года.
Кашшафу адресовано и последнее письмо Джалиля с фронта – в июне 1942 года: «Я продолжаю писать стихи и песни. Но редко. Некогда, и обстановка другая. У нас сейчас кругом идут жестокие бои. Крепко деремся, не на жизнь, а на смерть…» [4, с. 506]
Цели Любанская операция не достигла: в июне 1942 года Вторая ударная армия была полностью окружена и отрезана от основных сил, а в топких северо-западных болотах нашли свою смерть 96 тысяч советских солдат. Джалилю повезло – он выжил, хотя и получил ранение в грудь (по другим данным – в плечо). Доподлинно неизвестны обстоятельства его пленения и то, как Мусе удалось скрыть звание политрука. Он назвался другой фамилией (Гумеров), избежал расстрела как офицер и коммунист и отправился в скитание по лагерям военнопленных.
Сначала – лагерь у станции Сиверской Ленинградской области. Затем – предполье старинной Двинской крепости, где располагался печально известный лазарет, где немецкий доктор изготовлял из кожи военнопленных абажуры, сумки, перчатки и прочие сувениры, имевшие в Германии большой спрос. Новый этап – пешком, мимо разрушенных сел и деревень – Рига. Потом – Каунас, форпост № 6 на окраине города. Казармы, грязь, голод, побои.
В последних числах октября 1942 года Джалиля привезли в польскую крепость Демблин, построенную еще при Екатерине II. Условия содержания узников были нечеловеческими: при морозах минус 10-15°C многие размещались под открытым небом на лагерном плацу, да и в казармах с голыми каменными полами было немногим лучше. Чуть ли не единственным продуктом питания был хлеб из древесной муки, перемолотой соломы и травы. Каждое утро гитлеровская «капут-команда» выносила из казарм 300-500 окоченевших тел. Известно, что именно в польском Демблине поэт вступил в подпольную группу, которой руководил 25-летний советский разведчик Гайнан Курмашев, заброшенный в немецкий тыл с заданием и попавший в плен в результате предательства. Он собрал в лагере группу советских военнопленных, желающих противостоять захватчикам. Для ведения подрывной работы во вражеском тылу, курмашевцам, среди которых был и Джалиль, пришлось принять нелегкое решение: вступить в национальный легион «Идель-Урал» и принести присягу вермахту (обязательная процедура при вступлении).
Гитлеровцам нужно было не только пушечное мясо, но и люди, которые могли бы вдохновить легионеров сражаться против Родины. Ими должны были стать люди образованные: учителя, врачи, инженеры, писатели, журналисты и поэты. В какой-то момент немцам стало известно, что пленный татарин Гумеров – известный на родине поэт, пользующийся большим авторитетом. Они решили использовать влияние Джалиля на соплеменников.
В январе 1943 года Джалиля в числе других отобранных «вдохновителей» привезли в лагерь Вустрау под Берлином. Этот лагерь был не совсем обычным: сюда гитлеровцы привозили в основном военнопленных определенных национальностей – татар, башкир, чувашей, марийцев, мордвинов, удмуртов. Сам лагерь был поделен на две части: в первой были обычные бараки, обнесенные колючкой, с автоматчиками на вышках; во второй не было ни вышек, ни колючей проволоки – чистые одноэтажные дома, выкрашенные масляной краской, зеленые газоны, клумбы с цветами, клуб, столовая и богатая библиотека с книгами на разных языках народов СССР. В эту часть Вустрау переводили из охраняемого лагеря тех, кто согласился служить в легионе «Идель-Урал» – подразделении вермахта, состоявшим из поволжских народов, для чего требовалось подписать соответствующую бумагу. Пленных в этой части лагеря сытно кормили, водили в баню, выдавали чистую одежду. Затем в течение двух месяцев проводились занятия. Пленные изучали госструктуру Третьего рейха, его законы, программу и устав нацистской партии. Проводились занятия по немецкому языку. Для татар читались лекции по истории Идель-Урала. Для мусульман – занятия по исламу. Окончившим курсы выдавали деньги, гражданский паспорт и другие документы. Их направляли на работу по распределению Министерства оккупированных восточных областей – на немецкие заводы, в легионы, научные организации.
Задачей подпольной группы курмашевцев было, по выражению Мусы, «взорвать легион изнутри». Для этого все члены организации согласились сотрудничать с немцами. Понимали ли они, что, принося присягу Гитлеру, становятся вне закона на родине, принимают на себя клеймо предателей? Вероятно, да. Ведь не случайно в ноябре 1943 года Джалиль пишет стихотворение «Не верь!», адресованное жене:
«Коль обо мне тебе весть принесут,
Скажут: «Изменник он! Родину предал,» -
Не верь, дорогая! Слово такое
Не скажут друзья, если любят меня». [3, с. 141]
После обучения многих курмашевцев перевели в Берлин, где некоторые из них (в том числе и Джалиль) оказались в Татарском отделе министерства Розенберга. Там деятельность подпольной группы продолжилась. Кто-то из ее членов работал в татарской газете, выпускаемой немцами для легионеров, кто-то – в секторе радиовещания. А вот Джалилю, поскольку он был поэтом, доверили агитацию словом. Работа была разъездная – в лагерях военнопленных Джалиль был должен агитировать земляков вступать в легион «Идель-Урал». Однако поэт выполнял свои обязанности только для видимости. На самом деле, как и остальные курмашевцы, он вел среди военнопленных антифашистскую работу.
Вначале подпольная организация Демблинского лагеря, хотела бойкотировать легионы и вести среди пленных усиленную агитацию против вступления в них. Однако позднее решили сменить тактику. Они прислушались к мнению других легионеров, которые считали, что нужно воспользоваться случаем, набраться сил, получить в руки оружие и… перейти к советским партизанам.
Работа членами подпольной группы среди легионеров была проделана большая: так, первый же сформированный батальон легиона «Идель-Урал», направленный на подавление партизанского движения в Витебской области, в феврале 1943 года в полном составе с оружием в руках перешел на сторону партизан.
События с 825-м батальоном легиона, ушедшим к партизанам, вызвали серьезное разбирательство. Абвер и гестапо стали рыть землю, и в августе 1943 года, не без участия предателя, вышли на подпольную группу Курмашева, которая как раз готовила восстание в лагере под польским Едлином. Именно туда отправился в свою последнюю командировку Муса Джалиль. Его арестовали самым последним, когда он вернулся в Берлин.
После месяца страшных пыток подпольщиков перевезли в тюрьму Моабит в Берлине, где их разместили по разным камерам. У Джалиля – страшный кашель, перебиты почки, сломана рука. Поэт понимал, что он и его друзья обречены на казнь. Тем удивительнее тот факт, что перед лицом своей смерти Муса переживал небывалый творческий подъем. Он осознавал, что так, как сейчас, еще никогда не писал. Он спешил. Надо было оставить обдуманное и накопленное людям.
«Пусть ветер смерти холоднее льда,
он лепестков души не потревожит.
Улыбкой гордою опять сияет взгляд,
и, суету мирскую забывая,
я вновь хочу, не ведая преград,
писать, писать, писать, не уставая». [3, с. 151]
В стихах Джалиля того времени не только ненависть к нацизму, но и тоска по близким людям, родным местам, а еще, что удивительно, – юмор. Например, стихотворение «Случай в подъезде», в котором малыш просит незнакомца позвонить в звонок, до которого не дотягивается, а когда добрый «дяденька», выполняет просьбу, озорник предлагает: «Бежим!», и оба выбегают на улицу. Эта бытовая картина – тоска узника по мирной жизни.
Свои стихи в Моабитской тюрьме Джалиль записывал в маленькие, с небольшую ладонь блокноты, сделанные им из клочков различной бумаги, которыми его снабжали сокамерники. Андре Тиммерманс делился с Мусой почтовыми листами и полями от немецкой газеты, которые ему были разрешены как подданному Бельгии, а поляк Ян Котцур, работающий на кухне, пару раз приносил поэту кусочки оберточной бумаги.
Блокноты со стихами получили название «Моабитские тетради», по названию тюрьмы, где Джалиль провел последние страшные месяцы своей жизни. До нас дошли два таких сборника. Считается, что первый вынес из Моабита бывший узник Габбас Шарипов. Во Франции ему удалось передать тетрадь другому военнопленному – Нигмату Терегулову, который привез стихи с собою в Казань. Вторую тетрадь незадолго до казни сам Джалиль отдал сокамернику – бельгийскому антифашисту Андре Тиммермансу. После войны, в 1947 году Тиммерманс передал ее в советское консульство в Брюсселе.
Есть неподтвержденные сведения, что были и другие тетради. Будто летом 1946 года в советское посольство в Риме эмигрантом Киязымом Миршаном, который общался с Джалилем в Берлине, также были переданы его стихи, но что с ними произошло дальше – неизвестно.
На последней страничке первого блокнота со стихами поэт написал: «К другу, который умеет читать по-татарски: это написал известный татарский поэт Муса Джалиль. <…> Он в 1942 году сражался на фронте и взят в плен. <…> Его присудят к смертной казни. Он умрет. Но у него останется 115 стихов, написанных в плену и заточении. Он беспокоится за них. Поэтому если книжка попадет к вам в руки, аккуратно, внимательно перепиши их набело, сбереги и после войны сообщи в Казань, выпусти их в свет как стихи погибшего поэта татарского народа. Таково мое завещание. Муса Джалиль. 1943. Декабрь». [5, с. 104]
На обложке второй «Моабитской тетради» рукой поэта написано: «В плену и в заточении за период с сентября 1942 г. по ноябрь 1943г. создано 125 стихотворений и одна поэма, но на чем их записать? Умирают вместе со мною. М. Джалиль». [5, с. 115]
25 августа 1944 года в берлинской тюрьме Плётцензее по обвинению в подрыве мощи рейха и содействии врагу на гильотине были казнены 11человек, входивших в группу Гайнана Курмашева. Среди них был и Муса Джалиль. По словам пастора Г. Юрытко, ставшего свидетелем казни, татары умерли «с улыбкой, мужественно».
«Мой друг, ведь наша жизнь – одна лишь искра
Всей жизни Родины, страны побед.
Пусть мы погаснем – от бесстрашной смерти
В отчизне нашей ярче вспыхнет свет». [3, с. 123]
Это стихотворение, написанное незадолго до смерти, Джалиль посвятил своему другу, татарскому поэту Абдуле Алишу, также входившему в подпольную группу и казненному вместе с остальными курмашевцами.
На родине судьба Джалиля долгое время была неизвестна, официально он числился «пропавшим без вести», но на Лубянке подозревали, что поэт жив и работает в западном Берлине. Его жену приглашают на Лубянку на допросы. Семья живет под постоянным присмотром органов госбезопасности. В 1946 году Министерство госбезопасности СССР завело розыскное дело на Мусу Залилова. Его обвиняли в измене и пособничестве врагу. В апреле 1947 года он попал в список особо опасных преступников. Имя Мусы Джалиля исчезло со страниц книг и учебников. Сборников его стихов не стало в библиотеках. Когда исполнялись по радио или с эстрады песни на его слова, то обычно говорилось, что слова – народные. Закрылось дело лишь после смерти Сталина за неимением улик.
В конце 40-х годов тюремные тетради со стихами Джалиля оказались в СССР, а также стало известно о том, что поэт казнен. Но и после этого власти не спешили реабилитировать Джалиля.
Большую роль в возвращении доброго имени герою сыграл поэт Константин Симонов. Именно по его инициативе в апреле 1953 года в «Литературной газете», в которой Симонов был главным редактором, впервые были опубликованы шесть стихотворений из «Моабитских тетрадей» в переводе Ильи Френкеля: «Мои песни», «Не верь!», «Мой подарок» и др. Такие стихи не могли остаться незамеченными. Кроме того, в «Известиях» того же года была напечатана статья Симонова, которая доказывала, что подпольная группа, в которую входил поэт, вела важную антифашистскую работу среди заключенных. Стихи и статья получили широкий отклик среди советских людей. С Мусы Джалиля были сняты все обвинения, а в 1956 году он был удостоен звания Героя Советского Союза, в 1957 – звания лауреата Ленинской премии (посмертно).
Советской стране нужны были национальные герои, и Муса Джалиль стал почти идеальной кандидатурой на эту роль. В стремлении получить идеального героя, власти изрядно «причесали» биографию кандидата, убрав из нее двусмысленные с идеологической точки зрения места. Так в жизни поэта осталась одна жена Амина и дочь Чулпан, члены подпольной организации Курмашева стали «джалильцами», а сам Муса – ее организатором.
Все это нисколько не умаляет значения литературного и гражданского подвига Джалиля. Его пронзительные стихи стали обвинительным актом самого существования бесчеловечной фашистской системы («Варварство», «Молодая мать», «В Европе весна» и др.) и горячей любви к родине («Сон в тюрьме», «Дороги», «Дочери моей Чулпан» и др.) Шестьдесят семь стихотворений «Моабитской тетради» созданы Джалилем уже после вынесения ему смертного приговора. Но все они не о смерти, а о жизни. В одном из писем жене поэт написал: «Я не боюсь смерти. Это не пустая фраза. Когда мы говорим, что мы смерть презираем, это на самом деле так. <…> Великое чувство патриотизма, полное осознание своего общественного долга убивает страх. <…> Цель-то жизни в этом и заключается: жить так, чтобы и после смерти не умирать». [4, с. 483]
Юлия Сергеевна Гурина,научный сотрудник Мемориального музея Б. Пастернака Чистопольского государственного историко-архитектурного и литературного музея-заповедника
Список литературы
Андреева И. Муса Джалиль: «Я заслужил другую жизнь – «жизнь после смерти». Режим доступа: https://history-kazan.ru (дата обращения: 04.01.2026).
Джалиль М. Костер над обрывом. М.: Правда, 1987. 575 с.
Джалиль М. Моабитская тетрадь. М.: Советская Россия, 1984. 190 с.
Джалиль М. Сочинения. Казань: Татарское книжное издательство, 1962. 606 с.
Муса Джалиль. Фотоальбом / Сост. Кашшаф Г., Акчурин Ф. Казань: Татарское книжное издательство, 1986. 224 с.
Мустафин Р. Жизнь как песня. М.: Детская литература, 1987. 240 с.
Мустафин Р. По следам оборванной песни. Казань: Татарское книжное издательство, 2021. 406 с.