Война глазами поэта: Пастернак на фронте в 1943 году
Начало Великой Отечественной войны всколыхнуло все население советской страны. Приглушенно-скорбный голос Левитана собирал около уличных репродукторов толпы людей. Перечень захваченных фашистами городов и тяжелые потери первых дней не могли оставить равнодушным никого. На призывных пунктах выстроились длинные очереди из добровольцев. Не остались в стороне и советские писатели: с первых дней ушли на фронт Борис Полевой, Константин Симонов, Василь Быков, Аркадий Гайдар, Борис Васильев, Александр Твардовский, Константин Воробьев, Евгений Долматовский и др.
Бориса Пастернака из-за детской травмы, оставившей поэта хромым на всю жизнь, в эту «литературную армию» не взяли, однако с первых дней войны он проявлял активную гражданскую позицию: «Я дежурил в ночи бомбардировок на крыше двенадцатиэтажного дома, – свидетель двух фугасных попаданий в это здание в одно из моих дежурств, рыл блиндаж у себя за городом и проходил курсы военного обучения, неожиданно обнаружившие во мне прирожденного стрелка» [5, с. 44].
Находясь в эвакуации в маленьком прикамском городке Чистополе, Пастернак тяжело переживает «позор и жалостность» своего изолированного положения: после победы под Сталинградом он остро чувствовал свою оторванность от основных событий века и тянулся к прямому участию в них. Неоднократные обращения поэта к А. Фадееву устроить ему вызов на фронт результата не дали: зная Пастернака, его своеобразное видение происходящего, Фадеев разумно опасался, что поэт будет писать не то, что от него ждут.
Вернувшись из Чистополя в Москву, Пастернак возобновил настойчивые просьбы о командировке на фронт и вскоре был включен в группу писателей, которая отправлялась в места недавних боев за освобождение Орла. Группа получила приглашение военного совета 3-й армии для участия в подготовке книги "В боях за Орел". В состав специальной литературной бригады вошли: Константин Симонов, его жена, актриса Валентина Серова, Александр Серафимович, Павел Антокольский, Константин Федин, Всеволод Иванов, Борис Пастернак, жена Николая Островского — Раиса Островская, а также Раиса Азарх, Семен Трегуб и другие.
Выехали из Москвы утром 27 августа 1943 года. Серафимовича, которому недавно исполнилось 80 лет, посадили рядом с шофером, остальные набились в кузов «доджа». «Жизнерадостно до легкомыслия покатили мы утром на грузовой машине, развивая бешеную скорость, и пёстрое Подмосковье вихрем замелькало навстречу, – писал Пастернак. – Техническое совершенство машины и наши бумаги давали нам право стрелою уноситься от прочего движения…» [5, с. 252].
Пообедали писатели в Туле, переночевали в Черни, где секретарь местного райкома ВКП(б) и её молодые помощницы произвели на романтичного Пастернака такое неизгладимое впечатление, что позже в одном из своих военных очерков он будет сравнивать их то с курсистками «девятьсот пятого года», то с Лизой Калитиной и Наташей Ростовой… На другой день писательский десант оказался в Орле, где взрывали грозившие обрушением развалины зданий. Осмотрев орловские руины, во второй половине дня писатели двинулись дальше – в Песочню, где находилась ставка командования 3-й армии.
К вечеру 28 августа 1943 года писательский «додж» въехал в Карачев…
Карачев был важнейшим транспортным узлом и на орловском, и на брянском, и на смоленском направлениях. Немцы быстро оценили преимущество расположения города и вовсю пользовались им. А в преддверии Курской битвы значение Карачева как перевалочного центра чрезвычайно выросло и в глазах немцев, и в глазах советского командования. Поэтому на протяжении нескольких недель городок подвергался массированной бомбардировке со стороны наступающих советских войск.
Жуткие картины разорения, которые открылись им в городе, подействовали на писателей самым удручающим образом, а Борис Леонидович был так потрясен, что забыть об этом не смог уже никогда. «Об этих разрушениях, об ужасе нынешней бездомности, о немецких зверствах и прочем писали очень много и не жалея выражений. Истинная картина гораздо ужаснее и сильнее», – записал он в своем фронтовом дневнике [7, c. 534].
Практически стертый с лица земли город появится у Пастернака в эпилоге романа «Доктор Живаго»: «Это было в разрушенном до основания городе Карачеве… <…> Город прорезала главная прямая улица, сливавшаяся с трассой большой дороги. С одной стороны её лежали обрушенные дома, превращённые минами в кучи строительного мусора, и вывороченные, расщеплённые и обгорелые деревья сровненных с землею фруктовых садов. По другую сторону, через дорогу, тянулись пустыри, может быть, мало застроенные и раньше, до разгрома города, и более пощажённые пожаром и пороховыми взрывами, потому что здесь нечего было уничтожать.
На прежде застроенной стороне бесприютные жители ковырялись в кучах недогоревшей золы, что-то откапывали и сносили из дальних углов пожарища в одно место. Другие наскоро рыли себе землянки и резали землю пластами для обкладки верхней части жилья дёрном.
<…> Тут же опрастывались, примащивались подкрепиться, отсыпались и затем плелись дальше на запад тощие худосочные подростки из маршевых рот пополнения, в серых пилотках и тяжёлых серых скатках, с испитыми, землистыми, дизентерией обескровленными лицами.
Наполовину обращённый в пепел и взорванный город продолжал гореть и рваться вдали, в местах залегания мин замедленного действия» [3, с. 560].
В «додже» Пастернак поссорился с остальными участниками бригады. После увиденного в Карачеве Борис Леонидович заговорил о том, что для восстановления страны понадобится очень многое – возможно, даже изменение политической системы; что без такого изменения люди не смогут проделать гигантский труд по возрождению страны из руин. Речи по тем временам были крамольные, Пастернака грубо оборвали, он, не выдержав, взорвался в ответ, – еле помирились. Однако мысли по этому поводу Борис Леонидович все же записал в свой фронтовой дневник.
Пастернак слишком отличался от других писателей. Он не терпел фальши и искусственности, что делало его в глазах современников человеком «не от мира сего», даже сам товарищ Сталин называл его «переделкинским небожителем». Зато в общении он был открытым и искренним, избегал позёрства и нарочитой доступности, которая могла бы выглядеть неправдоподобно. Его манера держаться была естественной, без высокомерия и чванства, наоборот, он всегда разговаривал с людьми на их языке, проявляя настоящую заинтересованность в беседе.
Один из членов литбригады, журналист «Комсомолки» Семен Трегуб, до этой поездки с Борисом Леонидовичем не пересекавшийся, но в своем фельетоне 1936 года критиковавший Пастернака, после личного знакомства с поэтом проникся к нему невольным уважением: «Беседовали мы о многом... Он умел слушать и фиксировать это своим бесконечно повторяющимся по ходу разговора – «еда, да, да...» Это отнюдь не значило, однако, что он с вами во всем согласен. В каком-то месте мирной беседы он неожиданно взрывался и произносил свое протяжное решительное «нн-ет!», и все летело в тартары. Мы спорили. А больше всего старались понять друг друга. С ним было интересно. И я бы даже сказал – легко» [7, c. 537].
Масштабная и, одновременно, загадочная личность Пастернака вызывала интерес и привлекала к нему всеобщее внимание. Поэт охотно и запросто общался с солдатами и офицерами, выступал перед ранеными бойцами в сортировочном отделении медсанбата.
Издатель и мемуарист Петр Горелик, воевавший на орловском направлении и почитавший Пастернака как поэтического кумира, в своих воспоминаниях так описывает встречу с ним в расположении части: «Он стоял у плетня с противоположной от меня стороны. <…> Преодолевая робость, я спросил у полковника Амосова разрешения обратиться к Борису Леонидовичу Пастернаку (таков закон армейской субординации). Все посмотрели в мою сторону с любопытством. Получив разрешение, я подошел к Пастернаку. Он был смущен. Мы тепло поздоровались. Я достал из планшета его книги («Второе рождение» и «Поэмы») и громко, так, чтобы все слышали, попросил подписать на память о нашей встрече. Мне не видна была реакция писателей, оставшихся за моей спиной. Но в глазах Пастернака я видел еле сдерживаемую радость. Он подписал обе книги. На одной он написал: «Тов. Горелику на память о встрече в деревне Ильинка. 31 августа 1943 года. Борис Пастернак». На другой: «Товарищу Горелику на счастье. Борис Пастернак».
Кто знает, может быть, искреннее пожелание счастья привело меня живым в поверженный Берлин» [1, с. 630].
После того, как в 1936 году Пастернака отлучили от всех издательств, увидеть свои книги на фронте в руках боевого офицера было почти чудом, и Борис Леонидович наверняка гордился, что за автографом подошли к нему, а, допустим, не к известному военному поэту Симонову. Произведения Пастернака дарили ощущение чуда жизни, он был слишком «нездешним», что привлекало к нему новое поколение читателей, заучивающих его стихи на память. А Пастернак на фронте и сам был живым свидетельством несбыточного, поэтому и встречу с ним воспринимали как доброе предзнаменование.
Выделяли Пастернака и старшие офицеры. За скромным ужином у генерала Горбатова Борис Леонидович очаровал всех своей непосредственностью, простотой в общении, сияющими глазами. В нем не было ни капли заносчивости, только живой взгляд и искренняя заинтересованность.
В свою очередь, Пастернак, в своих фронтовых записях рисуя характеры членов военного совета, особо остановился на возглавлявшем Третью армию генерале А. В. Горбатове: «Ум и задушевность избавляют его от малейшей тени какой бы то ни было рисовки. Он говорит тихим голосом, медленно и немногосложно. Повелительность исходит не от тона его слов, а от их основательности. Это лучшая, но и труднейшая форма начальствования» [5, с. 267]. Привлек внимание Пастернака и один из командиров – полковник Кустов: «Изящный и насмешливый, он намеренно изображает из себя верх светской беспечности. В его красивом орлином профиле есть что-то от героев 1812 года, тучковское, багратионовское. Китель безупречно его облегает. Он выражается изысканно и витиевато. «Изволю торопиться», – говорит он о самом себе. Солдаты его обожают» [5, с. 269].
Генерал-лейтенант Александр Васильевич Горбатов тоже запомнил знакомство с Пастернаком: «В 1943 году у нас в Третьей армии побывали писатели, среди них Борис Леонидович Пастернак. Он нам понравился своим открытым нравом, живым и участливым отношением к людям. Его стихов я тогда не знал совсем, мало знаю и сейчас, и те, которые знаю, мне не близки, хотя верю, что они талантливы. Нам ясно было, что Пастернак – человек совсем другого происхождения, другой жизни, других литературных взглядов, чем Твардовский. Однако при всем этом он с такой искренностью восхищался «Василием Теркиным» и так интересно говорил о значении этой книги, что мы его и за это полюбили» [7, c. 539].
В письме своему другу Валерию Авдееву в Чистополь Борис Леонидович с гордостью написал: «Не боюсь показаться хвастливым, могу сказать, что из целой и довольно большой компании ездивших, <…> больше всего по себе среди высших военных было мне, и именно со мной стали на наиболее короткую ногу в течение месяца принимавшие нас генералы» [6, с. 354]. Ни к кому иному, а именно к Пастернаку обратилось в то время высшее командование с просьбой написать «Воззвание к бойцам», на что он с радостью согласился: «Бойцы Третьей армии! В течение двух недель мы, несколько писателей, находились в ваших дивизиях и участвовали в ваших маршах. Мы проходили места, покрытые неувядаемой славой ваших подвигов, мы шли по следам жестокого и безжалостного врага. Нас встречало нечеловеческое зрелище разрушения, нескончаемые ряды взорванных и сожженных деревень. Население угонялось в неволю или, прячась в лесах, пережидало бесчинства отступающего неприятеля и редкими кучками голяков и бездомных возвращалось на свои спаленные пепелища. Сердце сжималось при виде этого зрелища. Рождался вопрос: какие чудотворные силы поднимут на ноги эти области и вернут их к жизни?
Товарищи бойцы Третьей армии, силы эти в вас. Они в мужественности вашего сердца и меткости вашего оружия, в вашем заслуженном счастье и вашей верности долгу.
… Как веками учил здравый смысл и часто повторял товарищ Сталин, дело правого должно рано или поздно взять верх. Это время пришло, – правда восторжествовала. Еще рано говорить о бегстве врага, но ряды его дрогнули, и он уходит под ударами вашего победоносного оружия, под уяснившеюся очевидностью своего неотвратимого поражения, под давлением наших союзников, под непомерною тяжестью своей неслыханной исторической вины. Тесните его без жалости, и да пребудет с вами навеки ваша исконная удача и слава. Наши мысли и тревоги всегда с вами. Вы – наша гордость. Мы любуемся вами» [5, с. 265-266].
В том же письме Валерию Авдееву Пастернак написал, что война оказалась ближе к его представлениям, чем к «общепринятым изображеньям». Это означало, что его мнение сильно расходилось с официальным взглядом на военную действительность.
Два военных очерка, «Освобожденный город» и «Поездка в армию», которые Пастернак написал под непосредственным впечатлением от пребывания на фронте, были представлены в печать вскоре после возвращения в Москву. Один из них должен был войти в сборник «В боях за Орел», но не был в него включен; второй был отдан в газету «Труд», но опубликован в сокращении.
Наивно было надеяться, что очерки Пастернака могут быть полностью представлены советскому читателю. Военная журналистика того времени была мощным инструментом, который формировал общественное мнение, укреплял боевой дух и сплачивал народ на борьбу с врагом. А оба очерка Пастернака и его фронтовые записи дышат уверенностью в том, что Россия сохранилась не благодаря, а вопреки революции и всему, что за нею последовало. По его мнению, советское заслуживает оправдания лишь постольку, поскольку помогает сохранить русское; все, что этому препятствует, все, что посягает на органичность народной жизни, – мертво и вредно [5, с. 247-265]. Хорошо зная историю нашего государства, Пастернак понимал, что все войны в России, включая Ледовое побоище, Куликовскую битву, Северную войну со шведами, Отечественную войну 1812 года и другие, выигрывались благодаря сформировавшемуся русскому духу и уникальному национальному характеру, невзирая на социально-политическое устройство государства. Борис Леонидович ставил акцент на «русскости» и русском характере, а время требовало пропаганды советских идеалов, поэтому издание военных очерков писателя притормозили.
Еще в самом начале войны Пастернак задумывал написать поэму, в которой хотел изобразить реальные черты русского солдата-героя. Замысел отложился на два года, так как для изображения «военной правды» нужно было своими глазами увидеть места боев, познакомится с военными. Поездка на фронт наполнила жизнью замысел поэмы, она пробудила в Пастернаке восхищение людьми долга и дела. Поэма должна была без всяких литературных условностей и ложных прикрас передать все то, что поэт видел на фронте, даже если это было непереносимо страшно.
Высшим достижением литературы о войне Пастернак считал поэму Твардовского «Василий Теркин». Влияние этого произведения на поэму самого Пастернака неоспоримо: «теркинское» проступает и в характере главного героя, и в интонациях повествования.
Борис Леонидович решил назвать свою поэму «Зарево», подразумевая зарево первого с начала войны салюта в честь освобождения Орла и Белгорода. Встречи и дружеские беседы с участниками недавних боев и жителями освобожденных населенных пунктов наполнили стихотворные строки Пастернака живыми подробностями. Произведение писалось с расчетом на публикацию в газете «Правда», в которой поэту предложили сотрудничество.
15 октября 1943 года в газете было опубликовано «Вступление к поэме», но, когда через неделю Пастернак принес первую главу, в которой с пугающей откровенностью противопоставляет героизм русской армии ее собственному унижению в недавнем прошлом, – ее не приняли. Александр Фадеев, возглавлявший Союз писателей, был возмущен и испуган абсолютным игнорированием идеологических запретов в поэме «Зарево» и снял ее публикацию не только в «Правде», но и в журнале «Знамя», куда она была предложена. Это положило конец дальнейшей работе над данным произведением.
Поэмы не получилось, но из ее материалов возник целый ряд военных стихотворений: «Разведчики», «Смерть сапера», «Преследование», которые были опубликованы в ряде советских газет того времени. Эти стихи основаны на материалах «Дневника боевых действий» штаба фронта, сохранившегося в архиве у Пастернака, и написаны тем же размером от лица прямого участника событий, младшего командира, возможно, возглавлявшего группу саперов, которые проложили путь наступлению.
Одно из первоначальных названий поэмы – «Отпускник». Засмотревшись на зарево салюта, лирический герой вспоминает недавние подробности той военной операции, которую теперь чествует Москва, и думает об устройстве новой жизни на отвоеванной у врага земле. Он понимает, что трудности и страдания еще не окончены, но твердо верит в светлое завтра. В своем обращении к будущему, которое встает ему навстречу в виде озаренного салютом города, он говорит:
Пусть судьбы нам работу задали, Мы оправдаем наши корни. А то б мы были мертвой падалью На всенародной живодерне [1, с. 634].
Поездка на фронт дала Пастернаку материал не только для его военных очерков и стихотворений, но и для дела всей его жизни – романа «Доктор Живаго», где автор в эпилоге описывает разрушенный до основания Карачев таким, каким увидел его сам во время фронтовой командировки 1943 года.
«В нынешней войне налицо ожесточенье и продуманная бесчеловечность, неведомые на прошлой. Фашизм воюет не с армиями, а с народами и историческими привычками. Каждому брошен личный вызов», – так написал Пастернак в рецензии на сборник стихов Ахматовой «Избранное» 1943 года [5, с. 48].
Личным вызовом и для себя самого считал Пастернак эту войну. После двухнедельного пребывания в войсках Третьей армии под командованием генерала Горбатова, пообщавшись с солдатами и офицерами, увидев всю неприкрытую жестокость военных действий, поэт счел своим долгом высказать свое мнение о том, что он видел и пережил. Его очерки и стихи – образцы высочайшего журналистского и писательского мастерства. Они ставят Пастернака в один ряд с такими русскими классиками, как Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, которые, как и Борис Леонидович, видели секрет наших побед в национальном характере.
Трудовой подвиг Б. Пастернака во время Великой Отечественной войны был отмечен двумя наградами: медалями «За оборону Москвы» (1944 г.) и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» (1945 г.) [2].
Научный сотрудник Мемориального музея Б.Пастернака Гурина Юлия Сергеевна
Источники и литература
1. *Быков Дмитрий. Борис Пастернак. Жизнь замечательных людей. М.: Молодая Гвардия, 2010. С. 622 - 655. 2. Википедия – свободная энциклопедия. [Электронный ресурс]. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Пастернак,_Борис_Леонидович (дата обращения: 01.08.2026). 3. Пастернак Борис. Доктор Живаго. С.-П.: Азбука, 2013. С. 560-561. 4. Пастернак Борис. Полное собрание сочинений в 11 томах. Том 2. М.: Слово, 2005. С. 127-141. 5. Пастернак Борис. Полное собрание сочинений в 11 томах. Том 5. М.: Слово, 2005. С. 46, 247-265. 6. Пастернак Борис. Полное собрание сочинений в 11 томах. Том 9. М.: Слово, 2005. С. 354-355. 7. Пастернак Е.Б. Борис Пастернак. Биография. М.: Цитадель, 1997. 728 с. 8. Соловьев Юрий. Пастернак в Карачеве // Брянская тема. – 2013. - №10. – С. 72. [Электронный ресурс]. https://tema32.ru/articles/2013/72/1174/ (дата обращения: 17.07.2026).
*Признан иноагентом на территории Российской Федерации.