История эта произошла в те близкие и уже далёкие годы, когда ещё не было компьютеров и смартфонов, для быстрого обмена информацией использовали телеграммы и телефоны с колёсиком, а правильно говоря, с дисковым набором, тексты же печатались с использованием пишущих машинок.
В один большой музей, расположенный в небольшом провинциальном городе, около восьми часов вечера привезли объёмный деревянный короб. Эту посылку все ждали с нетерпением. К завершению подходил монтаж экспозиции, посвящённой природному многообразию родного края, который длился без малого уже пять месяцев. Работа по тем временам была глобальная. В зале на площади почти 200 квадратных метров монтировались диорамы с видами природных зон и обитателями, которые их населяли. Директор, Ангелина Владимировна, в условиях глобального дефицита материалов и человеческих ресурсов, сумела грамотно организовать работу, как сегодня бы сказали — привлечь меценатов. Тогда же роль благотворителей выполняли крупные предприятия, которые используя свои производственные мощности и доходы изготовили, приобрели, достали всё необходимое. Вопрос решался через партийное руководство города и стал своеобразным делом чести и престижа для местной элиты. Одно только никак не удавалось устроить — это заиметь чучела животных. И если вопрос с птицами, мелкими зверями с горем пополам удалось разрешить, то с крупными всё тормозилось. Ангелина Владимировна посылала запросы в Москву и в Ленинград (ныне Санкт-Петербург), естественно-исторические музеи, что-то устраивалось через знакомых, но вот беда, всё равно был недобор одной из центральных диорам. Не хватало нескольких молодых кабанчиков. Крупный секач, изготовленный ещё в царские времена, нашёлся в запасниках и был бережно отреставрирован, но для полного комплекта, как говорил Григорий Ильич, художник-оформитель, не доставало маленьких кабанчиков. Один из крупных столичных музеев порекомендовал обратиться в охотоведческое хозяйство Вольского района, расположенного, как оказалось, почти в соседней области. Вроде бы, там имелся таксидермист, и изготавливались чучела животных. Была направлена срочная телеграмма: «Не найдётся ли у вас трёх лишних кабанчиков для музея. Намерены оплатить все необходимые расходы». Ответ был получен в течение нескольких дней, что после предоплаты предоставят необходимое количество интересующих животных. Все формальности уладили за две недели. Наконец долгожданный груз выгружали перед музеем. Рабочие, при непосредственном участии находящегося в лёгком подпитии завхоза Петра Никитича (был вечер пятницы) и бдительном контроле директора, доставили короб на второй этаж в экспозиционный зал. Короб открыли. В свежей соломе аккуратно были размещены три маленьких кабанчика.
— Какая замечательная работа, — сказал художник-оформитель.
— Да, умеют же ещё делать, — заглянул через плечо Пётр Никитич.
— Чего столпились-то, чучела как чучела, снимайте боковину короба, чтобы Григорию Ильичу завтра было удобнее доставать.
Рабочие без пререканий демонтировали часть короба, с Ангелиной Владимировной лучше не спорить.
— Ох ты, вот намусорили, натоптали, всё, давайте по домам.
— Ангелиночка Владимировночка, может, ещё чем помочь?
— Тимофеич, иди уже домой, помощничек. Самое главное, в понедельник на работу выйди.
— Я обязательно выйду, а могу и вообще без выходных работать!
— Иди уже, работничек! Варвару Ивановну по пути позови, убраться хоть немного тут нужно.
Тимофеич, что-то ворча себе под нос, пошёл через экспозиционные залы к центральной лестнице, вроде бы там он видел уборщицу — Варвару Ивановну.
Тётя Варя, как её звали многие сотрудники музея, была женщиной уже пенсионного возраста, но по-прежнему, как и лет 30 назад, активной и жизнерадостной. Это помогало ей пережить многие события и невзгоды, которыми была богата история страны в первой половине двадцатого века. А сейчас она пользовалась заслуженным уважением и какой-то своеобразной дружеской любовью со стороны коллектива всего музея и отвечала взаимностью.
— Натоптали-то, натоптали-то сколько!
— Владимировна, мне тут часа на три работы, я так только к полуночи и управлюсь! Может, лучше завтра? Я часикам к шести подойду и к открытию всё приберу.
Ангелина Владимировна, будучи очень строгим директором, только одному человеку позволяла себя называть просто по отчеству — это Варваре Ивановне, да разве что иногда Тимофеичу, когда тот был в глубоком подпитии. Что с него возьмёшь. Директор прекрасно знала, что Варвара Ивановна очень не любила убираться в вечернее время в музее, предпочитая выполнять свою работу в ранние часы или незадолго до закрытия экспозиции. Она как-то ни разу не задавалась вопросом, почему так, а из уважения всегда шла навстречу тёте Варе, тем более та никогда не подводила её.
— Хорошо, Варвара Ивановна, давайте до завтра.
— И то правда, девятый час уже.
Музей был закрыт и сдан на попечение сторожу — Самсону Валентиновичу, который бдительно подрёмывал в небольшом флигельке-сторожке с двухствольной охотничьей винтовкой, доставшейся ему от деда, и четырьмя патронами, заряженными солью.
На следующий день тётя Варя пришла пораньше, ещё не было и шести часов. Так как на дворе стоял конец пасмурного сентября, солнышко не торопилось порадовать окружающих, а лёгкий холодный ветерок добавлял некоторую насторожённость и неуютность окружающему миру.
Варвара Ивановна набрала воды в подсобном полуподвальном помещении, включила свет в центральном вестибюле и начала протирать парадную лестницу, ведущую в основные экспозиционные залы на втором этаже. Было немножечко жутковато. Где-то далеко еле слышалось поскрипывание и еле различимое подвывание и подсвистывание. В музее среди сотрудников ходили слухи — якобы в особо пасмурные и ветреные дни в залах слышались вздохи и даже можно увидеть непонятные тени. Тётя Варя была женщиной, закалённой временем и судьбою, но, как свойственно многим в то время, не лишена суеверий, которые часто сопровождали людей, работавших в старинных особняках. Потому уборщица и не любила трудиться в вечернее время, предпочитая раннее утро или на крайний случай вечерние часы — незадолго до закрытия музея. Поменяв воду, она поднялась на второй этаж в зал атеизма, где наряду с древнейшими свидетельствами верований прошедших эпох демонстрировались материалы и высказывания философов-материалистов, развенчавших древние культы. В экспозиции царил форменный беспорядок. И если бы его увидел современный специалист по выставочной деятельности, вполне мог бы сравнить с хаосом перед сотворением Мира. Саркофаг фараона почему-то был выдвинут почти в центр зала, а его крышка была прижата деревянным крестом из раздела, посвящённого католицизму. По паркету кучками валялись бинты от фараоновой мумии, благо она была хорошо сделанным муляжом и постоянно подновлялась художником-оформителем, который всё хотел добиться какого-то оригинального с кем-то сходства. Пол был истоптан, как будто по нему пробежало стадо. Повсюду валялись осколки небольших гипсовых скульптур древних идолов, которых недавно привезли из художественного комбината, занимавшегося изготовлением копий для подобных экспозиций. На одном из манекенов отсутствовало облачение священника, а многие из картонных планшетов с цитатами материалистов — аккуратно разложены кругами. Но больше всего Варвару Ивановну возмутило отсутствие большой шёлковой занавеси, которая большой кучей лежала в проходе между двумя залами.
— Ох ты, — вздохнула тётя Варя.
— Опять что ли Григорий Ильич художествовал?
— Всё ему не имётся, опять ракурсы не т. е.
Григорию Ильичу, художнику-оформителю, свойственно было на завершающем этапе подготовки выставки полностью менять всё художественное решение, чем он очень нервировал научных сотрудников и доставлял массу хлопот техническому персоналу. Правда, в итоге получалась очень достойная экспозиция, не уступавшая по качеству исполнения столичным музеям, и за это ему прощались многие его творческие безобразия.
Варвара Ивановна в очередной раз вздохнула, веником и сухой тряпкой собрала в одну кучку у выхода гипсовые осколки и бинты и приступила к помывке пола.
Цок, цок — послышалось из дальнего конца зала.
Варвара Ивановна сначала не обратила внимание на этот посторонний звук.
— Хрррр, — донеслось из графской комнаты.
Цок, цок — снова послышалось где-то за спиной.
Тётя Варя медленно повернулась, взяв на изготовку швабру с мокрой тряпкой и ведро с водой.
Большая шёлковая занавеска быстро уползала в графскую комнату.
— Ах, ты ж!
Хотя Варвара Ивановна была и суеверной, но женщиной не из робкого десятка. Она, как водится, три раза переплюнула через левое плечо, столько же произнесла «чур меня» и последовала за стремительно исчезающей в соседнем зале шёлковой занавеской. Дорога её пролегала мимо графской спальни, откуда в очередной раз послышалось — хррр, хррр, хррр. Тётя Варя набралась смелости и осторожно вошла в комнату. Со стороны графской кровати раздалось очередное — хррр, почмокивание и звук, напоминающий приглушённый глубокий зевок. Уборщица насторожилась. Где-то справа снова прозвучало — цок, цок, цок. Варвара Ивановна повернулась на звук и увидела, что занавеска заползает под стол в соседнем зале, где был реконструирован кабинет знатного буржуа начала двадцатого века. В это самое время со стороны кровати раздался истошный скрип, а когда тётя Варя обернулась, то увидела медленно поднимающийся с кровати человеческий силуэт, накрытый балдахином. Справа из балдахина высовывалась кипельно-белая рука, держащая золочёный наперстный крест. Тут уж нервная система Варвары Ивановны не выдержала. Раздался вой, переходящий в истошный надрывный визг, которому позавидовала бы любая современная сирена. На балдахин сначала была выплеснута вода, затем туда же полетело ведро и швабра.
Ох и тяжко было Петру Никитичу просыпаться после вчерашней бутылочки мутненькой (самогонки). Ещё темень какая-то вокруг была. Он осторожно начал подниматься, пытаясь стянуть с себя откуда-то взявшийся кусок ткани. В это самое время раздался истошный женский крик, затем стало почему-то мокро, следом последовал удар прямо по голове не очень тяжёлым, но, судя по звуку чем-то металлическим, да так, что помутилось в глазах. Пётр Никитич свалился назад на что-то мягкое и получил удар палкой прямо в живот, не сказать, чтобы больно, но в его состоянии крайне неприятно. Всё это сопровождалось истошным пробирающим до костей криком. И тут он вспомнил сон, как ночью изгонял бесов из родного музея.
— А что, если это не сон?
— А что, если сейчас устроили они ему муки за грехи его?
Пётр Никитич стал читать молитву «Отче наш…», вновь приподнимаясь и готовясь принять смиренно праведные страдания, уготованные ему.
Ангелина Владимировна и Григорий Ильич в сопровождении сторожа — Самсона Валентиновича неспешно зашли в музей и стали подниматься по центральной лестнице, когда раздался душераздирающий женский крик из основной экспозиции. Сотрудники музея за секунды добежали до места происшествия, где перед ними предстала следующая картина. В середине графской комнаты стояла Варвара Ивановна с приоткрытым ртом скорее уже не от испуга, а от удивления и смотрела в сторону кабинета буржуа. На большой кровати на коленях пребывал Пётр Тимофеевич в облачении священника с наперстным крестом в обеих руках, который направлял в сторону большого рабочего дубового стола, стоящего в кабинете, что-то шепча себе под нос. А под столом, в шёлковой занавеске, наблюдались три вполне миленькие живые кабанчика.
Варвара Ивановна выдохнула, сердито посмотрела на Петра Никитича, подняла ведро, швабру и направилась к выходу. Перед тем, как покинуть зал, ещё раз обернулась, взглянула на кабанчиков, Петра Никитича, улыбнулась и произнесла фразу, которая надолго пристала к завхозу — «Ах, ты ж, Святой Пётр…»
А ранее события развивались следующим образом. Директор охотоведческого хозяйства получил срочную телеграмму, текст которой по неосторожной неаккуратности почтальона смазался. Из сообщения было только понятно, что музею требуются три маленьких кабанчика, за которых он готов оплатить необходимые деньги. Такие три кабанчика, практически ручные, имелись, и директор дал соответствующее распоряжение своим подчинённым и ветеринару подготовить животных к транспортировке. Непонятно было, зачем музею нужны кабанчики, но руководитель охотхозяйства не привык задавать лишних вопросов, когда приходили срочные телеграммы, тем более с пометкой для исполнения важного партийного задания, что, кстати, читалось в телеграмме достаточно чётко. На всякий случай кабанчики были помыты и вычищены, а для удобства транспортировки ветеринар накормил их хорошим заграничным седативным средством. Поэтому ко времени и месту прибытия животинки выглядели как искусно выделанные чучела и не проявляли признаков жизни.
Пётр Никитич, вечером сообщив Варваре Ивановне о просьбе Ангелины Владимировны подняться в экспозицию, вспомнил об оставленном самодельном горячительном напитке в своём кабинете, расположенном в самом дальнем закутке первого этажа музея. Подумал, что не пропадать же ему в эти выходные, и, устроившись в полумраке рабочего кабинета, медленно испивал самогонный напиток. Благополучно был позабыт коллегами и заперт в музее. Сигнализаций на движение тогда никаких не было, а на вскрытие окон намеревались поставить только в следующем году. Пётр Никитич не захотел беспокоить сторожа, который, наверняка, сообщит о происшествии директору, и решил скоротать время до открытия музея на небольшом диванчике, стоявшем для посетителей рядом с гардеробом. Только он начал впадать в объятия морфея, как по большой мраморной лестнице послышалось цоканье, а где-то под потолком посвистывание. Хотя слухи о приведениях в музее время от времени появлялись среди сотрудников, но Пётр Никитич, будучи закоренелым атеистом, тем более находясь в недурном подпитии, решил разобраться, в чём тут дело. Он вышел к центральной лестнице и посмотрел на поворот с первого пролёта. Уперевшись на передние копытца, из-за поворота перил на него смотрела маленькая мордочка беса. Пётр Никитич сморгнул. Мордочка беса исчезла.
— Привидится же такое спьяну.
Наверху что-то свистануло, завыло и снова зацокало.
Завхоз собрался с духом и поднялся на второй этаж в зал атеизма.
На подиуме, рядом с саркофагом фараона, похрюкивая и почему-то расплываясь в глазах, бесёнок зубами усиленно тянул бинт мумии. Второе существо, громко цокая по паркету, носилось с ещё одним длинным куском бинта. Третье, встав на задние ноги, тёрлось мордочкой о постамент с гипсовым идолом, а рядом уже лежала небольшая разбитая гипсовая же копия вавилонского бога.
Пётр Никитич, являясь истинным православным атеистом, постановил спасать родной музей от разыгравшейся бесовщины. Особенно ему было обидно за фараонову мумию, над которой так долго трудился художник оформитель — Григорий Ильич. Перед глазами картинка постоянно расплывалась — не иначе происки нечисти. Пётр Никитич попытался отобрать саркофаг у одного из бесенят, но тот не сдавался и пытался за бинт зубами вытянуть оттуда мумию. Оставалось одно — Никитич вытащил из раздела католицизма большой крест и накрыл им саркофаг с мумией. Сработало. Бесенёнок исчез. Решив, что освящённые предметы — это самый действенный метод избавиться от пакостников, он позаимствовал из экспозиции облачение священника с наперстным крестом и пошёл изгонять нечестивцев. Бесенята продолжали плыть у него перед глазами, творя разные пакости и беспорядки, да ещё надумали, по-свинячьи похрюкивая, к нему приближаться, один даже попытался укусить за брюки. Вспоминая известное произведение Гоголя, Пётр Никитич решил окружить себя защитным кругом. Так как мела у него не было, чтобы его начертить, он решил воспользоваться картонками с цитатами философов и выложил их кругами. Средство оказалось действенным. Бесенята взвизгнули, помчались к окну, стянули большую шёлковую занавеску, которая на них упала, и исчезли.
Тимофеевич, измотанный праведными трудами, перед глазами у него всё по-прежнему плыло, добрался до графской спальни и с чистой совестью упал на кровать, замотался бархатным балдахином и уснул сном праведника вплоть до явления Варвары Ивановны.
Кабанята, очнувшись после длительного сна, были голодны. Из соседнего большого зала доносился еле слышимый приятный запах, походивший на рыбный, смешанный с запахом картофеля.
Эта была та самая мумия, над которой так долго работал Григорий Ильич, используя для её изготовления натуральный рыбный клей и крахмал.
Кабанята, пожевав вкусные бинты, разыгрались и стали носиться по экспозиции, пока не появился человек. Они, привыкшие к общению с людьми, стали подбираться к нему поближе, ожидая, что их угостят сухариком или морковкой и даже попробовали его попросить, как привыкли раньше — слегка потянули за штанину. А человек обиделся и начал размахивать разными штуками, а потом выкладывать перед ними какие-то листы, совсем не вкусно пахнущие. Им это не понравилось, и они решили попробовать на вкус длинную висящую ткань, которая их так нежно накрыла, что они успокоились и на некоторое время уснули.
История эта завершилась открытием новой экспозиции природы в музее, правда, без кабанят. На чердаке музея обнаружили оставленные там когда-то хозяевами особняка большие пустые бутылки из-под шампанского и разные керамические горшки, которые при сквозняках и ветре издавали разного рода звуки. Зал атеизма был коренным образом переделан к удовольствию художника-оформителя — Григория Ильича. Пётр Никитич подвергся проработке на нескольких партийных собраниях за возврат к чуждому для советского человека религиозному прошлому. Но худшим наказанием для него было то, что к нему на долгие годы привязалось прозвище — «Святой Пётр». Тётя Варя за бдительность была награждена путёвкой на Кавказские минеральные воды. Трёх кабанчиков передали в местный городской зоосад, где они стали любимцами публики, а шефство над ними взял музей и лично Пётр Никитич.
Что вымысел, а что реальность в этой истории, дорогие читатели, решать Вам. Но знайте, музейная жизнь, кажущаяся порой монотонной и размеренной, иногда приносит такие открытия и сюрпризы, которые на долгие годы остаются в памяти не только музейщиков, но и благодарных, заинтересованных посетителей.
PS. Вержик, невидимый, сидел на большой люстре и наблюдал за развернувшимися ночными и утренними событиями. На этот раз он был практически не виноват в случившемся.
— Да, в следующий раз нужно будет аккуратнее замарывать слова в телеграмме, — подумал музейный, усмехнулся и с еле слышным хлопком растворился в воздухе.
Автор — Сергей Рубцов
Корректор — Ирина Сидорова
В один большой музей, расположенный в небольшом провинциальном городе, около восьми часов вечера привезли объёмный деревянный короб. Эту посылку все ждали с нетерпением. К завершению подходил монтаж экспозиции, посвящённой природному многообразию родного края, который длился без малого уже пять месяцев. Работа по тем временам была глобальная. В зале на площади почти 200 квадратных метров монтировались диорамы с видами природных зон и обитателями, которые их населяли. Директор, Ангелина Владимировна, в условиях глобального дефицита материалов и человеческих ресурсов, сумела грамотно организовать работу, как сегодня бы сказали — привлечь меценатов. Тогда же роль благотворителей выполняли крупные предприятия, которые используя свои производственные мощности и доходы изготовили, приобрели, достали всё необходимое. Вопрос решался через партийное руководство города и стал своеобразным делом чести и престижа для местной элиты. Одно только никак не удавалось устроить — это заиметь чучела животных. И если вопрос с птицами, мелкими зверями с горем пополам удалось разрешить, то с крупными всё тормозилось. Ангелина Владимировна посылала запросы в Москву и в Ленинград (ныне Санкт-Петербург), естественно-исторические музеи, что-то устраивалось через знакомых, но вот беда, всё равно был недобор одной из центральных диорам. Не хватало нескольких молодых кабанчиков. Крупный секач, изготовленный ещё в царские времена, нашёлся в запасниках и был бережно отреставрирован, но для полного комплекта, как говорил Григорий Ильич, художник-оформитель, не доставало маленьких кабанчиков. Один из крупных столичных музеев порекомендовал обратиться в охотоведческое хозяйство Вольского района, расположенного, как оказалось, почти в соседней области. Вроде бы, там имелся таксидермист, и изготавливались чучела животных. Была направлена срочная телеграмма: «Не найдётся ли у вас трёх лишних кабанчиков для музея. Намерены оплатить все необходимые расходы». Ответ был получен в течение нескольких дней, что после предоплаты предоставят необходимое количество интересующих животных. Все формальности уладили за две недели. Наконец долгожданный груз выгружали перед музеем. Рабочие, при непосредственном участии находящегося в лёгком подпитии завхоза Петра Никитича (был вечер пятницы) и бдительном контроле директора, доставили короб на второй этаж в экспозиционный зал. Короб открыли. В свежей соломе аккуратно были размещены три маленьких кабанчика.
— Какая замечательная работа, — сказал художник-оформитель.
— Да, умеют же ещё делать, — заглянул через плечо Пётр Никитич.
— Чего столпились-то, чучела как чучела, снимайте боковину короба, чтобы Григорию Ильичу завтра было удобнее доставать.
Рабочие без пререканий демонтировали часть короба, с Ангелиной Владимировной лучше не спорить.
— Ох ты, вот намусорили, натоптали, всё, давайте по домам.
— Ангелиночка Владимировночка, может, ещё чем помочь?
— Тимофеич, иди уже домой, помощничек. Самое главное, в понедельник на работу выйди.
— Я обязательно выйду, а могу и вообще без выходных работать!
— Иди уже, работничек! Варвару Ивановну по пути позови, убраться хоть немного тут нужно.
Тимофеич, что-то ворча себе под нос, пошёл через экспозиционные залы к центральной лестнице, вроде бы там он видел уборщицу — Варвару Ивановну.
Тётя Варя, как её звали многие сотрудники музея, была женщиной уже пенсионного возраста, но по-прежнему, как и лет 30 назад, активной и жизнерадостной. Это помогало ей пережить многие события и невзгоды, которыми была богата история страны в первой половине двадцатого века. А сейчас она пользовалась заслуженным уважением и какой-то своеобразной дружеской любовью со стороны коллектива всего музея и отвечала взаимностью.
— Натоптали-то, натоптали-то сколько!
— Владимировна, мне тут часа на три работы, я так только к полуночи и управлюсь! Может, лучше завтра? Я часикам к шести подойду и к открытию всё приберу.
Ангелина Владимировна, будучи очень строгим директором, только одному человеку позволяла себя называть просто по отчеству — это Варваре Ивановне, да разве что иногда Тимофеичу, когда тот был в глубоком подпитии. Что с него возьмёшь. Директор прекрасно знала, что Варвара Ивановна очень не любила убираться в вечернее время в музее, предпочитая выполнять свою работу в ранние часы или незадолго до закрытия экспозиции. Она как-то ни разу не задавалась вопросом, почему так, а из уважения всегда шла навстречу тёте Варе, тем более та никогда не подводила её.
— Хорошо, Варвара Ивановна, давайте до завтра.
— И то правда, девятый час уже.
Музей был закрыт и сдан на попечение сторожу — Самсону Валентиновичу, который бдительно подрёмывал в небольшом флигельке-сторожке с двухствольной охотничьей винтовкой, доставшейся ему от деда, и четырьмя патронами, заряженными солью.
На следующий день тётя Варя пришла пораньше, ещё не было и шести часов. Так как на дворе стоял конец пасмурного сентября, солнышко не торопилось порадовать окружающих, а лёгкий холодный ветерок добавлял некоторую насторожённость и неуютность окружающему миру.
Варвара Ивановна набрала воды в подсобном полуподвальном помещении, включила свет в центральном вестибюле и начала протирать парадную лестницу, ведущую в основные экспозиционные залы на втором этаже. Было немножечко жутковато. Где-то далеко еле слышалось поскрипывание и еле различимое подвывание и подсвистывание. В музее среди сотрудников ходили слухи — якобы в особо пасмурные и ветреные дни в залах слышались вздохи и даже можно увидеть непонятные тени. Тётя Варя была женщиной, закалённой временем и судьбою, но, как свойственно многим в то время, не лишена суеверий, которые часто сопровождали людей, работавших в старинных особняках. Потому уборщица и не любила трудиться в вечернее время, предпочитая раннее утро или на крайний случай вечерние часы — незадолго до закрытия музея. Поменяв воду, она поднялась на второй этаж в зал атеизма, где наряду с древнейшими свидетельствами верований прошедших эпох демонстрировались материалы и высказывания философов-материалистов, развенчавших древние культы. В экспозиции царил форменный беспорядок. И если бы его увидел современный специалист по выставочной деятельности, вполне мог бы сравнить с хаосом перед сотворением Мира. Саркофаг фараона почему-то был выдвинут почти в центр зала, а его крышка была прижата деревянным крестом из раздела, посвящённого католицизму. По паркету кучками валялись бинты от фараоновой мумии, благо она была хорошо сделанным муляжом и постоянно подновлялась художником-оформителем, который всё хотел добиться какого-то оригинального с кем-то сходства. Пол был истоптан, как будто по нему пробежало стадо. Повсюду валялись осколки небольших гипсовых скульптур древних идолов, которых недавно привезли из художественного комбината, занимавшегося изготовлением копий для подобных экспозиций. На одном из манекенов отсутствовало облачение священника, а многие из картонных планшетов с цитатами материалистов — аккуратно разложены кругами. Но больше всего Варвару Ивановну возмутило отсутствие большой шёлковой занавеси, которая большой кучей лежала в проходе между двумя залами.
— Ох ты, — вздохнула тётя Варя.
— Опять что ли Григорий Ильич художествовал?
— Всё ему не имётся, опять ракурсы не т. е.
Григорию Ильичу, художнику-оформителю, свойственно было на завершающем этапе подготовки выставки полностью менять всё художественное решение, чем он очень нервировал научных сотрудников и доставлял массу хлопот техническому персоналу. Правда, в итоге получалась очень достойная экспозиция, не уступавшая по качеству исполнения столичным музеям, и за это ему прощались многие его творческие безобразия.
Варвара Ивановна в очередной раз вздохнула, веником и сухой тряпкой собрала в одну кучку у выхода гипсовые осколки и бинты и приступила к помывке пола.
Цок, цок — послышалось из дальнего конца зала.
Варвара Ивановна сначала не обратила внимание на этот посторонний звук.
— Хрррр, — донеслось из графской комнаты.
Цок, цок — снова послышалось где-то за спиной.
Тётя Варя медленно повернулась, взяв на изготовку швабру с мокрой тряпкой и ведро с водой.
Большая шёлковая занавеска быстро уползала в графскую комнату.
— Ах, ты ж!
Хотя Варвара Ивановна была и суеверной, но женщиной не из робкого десятка. Она, как водится, три раза переплюнула через левое плечо, столько же произнесла «чур меня» и последовала за стремительно исчезающей в соседнем зале шёлковой занавеской. Дорога её пролегала мимо графской спальни, откуда в очередной раз послышалось — хррр, хррр, хррр. Тётя Варя набралась смелости и осторожно вошла в комнату. Со стороны графской кровати раздалось очередное — хррр, почмокивание и звук, напоминающий приглушённый глубокий зевок. Уборщица насторожилась. Где-то справа снова прозвучало — цок, цок, цок. Варвара Ивановна повернулась на звук и увидела, что занавеска заползает под стол в соседнем зале, где был реконструирован кабинет знатного буржуа начала двадцатого века. В это самое время со стороны кровати раздался истошный скрип, а когда тётя Варя обернулась, то увидела медленно поднимающийся с кровати человеческий силуэт, накрытый балдахином. Справа из балдахина высовывалась кипельно-белая рука, держащая золочёный наперстный крест. Тут уж нервная система Варвары Ивановны не выдержала. Раздался вой, переходящий в истошный надрывный визг, которому позавидовала бы любая современная сирена. На балдахин сначала была выплеснута вода, затем туда же полетело ведро и швабра.
Ох и тяжко было Петру Никитичу просыпаться после вчерашней бутылочки мутненькой (самогонки). Ещё темень какая-то вокруг была. Он осторожно начал подниматься, пытаясь стянуть с себя откуда-то взявшийся кусок ткани. В это самое время раздался истошный женский крик, затем стало почему-то мокро, следом последовал удар прямо по голове не очень тяжёлым, но, судя по звуку чем-то металлическим, да так, что помутилось в глазах. Пётр Никитич свалился назад на что-то мягкое и получил удар палкой прямо в живот, не сказать, чтобы больно, но в его состоянии крайне неприятно. Всё это сопровождалось истошным пробирающим до костей криком. И тут он вспомнил сон, как ночью изгонял бесов из родного музея.
— А что, если это не сон?
— А что, если сейчас устроили они ему муки за грехи его?
Пётр Никитич стал читать молитву «Отче наш…», вновь приподнимаясь и готовясь принять смиренно праведные страдания, уготованные ему.
Ангелина Владимировна и Григорий Ильич в сопровождении сторожа — Самсона Валентиновича неспешно зашли в музей и стали подниматься по центральной лестнице, когда раздался душераздирающий женский крик из основной экспозиции. Сотрудники музея за секунды добежали до места происшествия, где перед ними предстала следующая картина. В середине графской комнаты стояла Варвара Ивановна с приоткрытым ртом скорее уже не от испуга, а от удивления и смотрела в сторону кабинета буржуа. На большой кровати на коленях пребывал Пётр Тимофеевич в облачении священника с наперстным крестом в обеих руках, который направлял в сторону большого рабочего дубового стола, стоящего в кабинете, что-то шепча себе под нос. А под столом, в шёлковой занавеске, наблюдались три вполне миленькие живые кабанчика.
Варвара Ивановна выдохнула, сердито посмотрела на Петра Никитича, подняла ведро, швабру и направилась к выходу. Перед тем, как покинуть зал, ещё раз обернулась, взглянула на кабанчиков, Петра Никитича, улыбнулась и произнесла фразу, которая надолго пристала к завхозу — «Ах, ты ж, Святой Пётр…»
А ранее события развивались следующим образом. Директор охотоведческого хозяйства получил срочную телеграмму, текст которой по неосторожной неаккуратности почтальона смазался. Из сообщения было только понятно, что музею требуются три маленьких кабанчика, за которых он готов оплатить необходимые деньги. Такие три кабанчика, практически ручные, имелись, и директор дал соответствующее распоряжение своим подчинённым и ветеринару подготовить животных к транспортировке. Непонятно было, зачем музею нужны кабанчики, но руководитель охотхозяйства не привык задавать лишних вопросов, когда приходили срочные телеграммы, тем более с пометкой для исполнения важного партийного задания, что, кстати, читалось в телеграмме достаточно чётко. На всякий случай кабанчики были помыты и вычищены, а для удобства транспортировки ветеринар накормил их хорошим заграничным седативным средством. Поэтому ко времени и месту прибытия животинки выглядели как искусно выделанные чучела и не проявляли признаков жизни.
Пётр Никитич, вечером сообщив Варваре Ивановне о просьбе Ангелины Владимировны подняться в экспозицию, вспомнил об оставленном самодельном горячительном напитке в своём кабинете, расположенном в самом дальнем закутке первого этажа музея. Подумал, что не пропадать же ему в эти выходные, и, устроившись в полумраке рабочего кабинета, медленно испивал самогонный напиток. Благополучно был позабыт коллегами и заперт в музее. Сигнализаций на движение тогда никаких не было, а на вскрытие окон намеревались поставить только в следующем году. Пётр Никитич не захотел беспокоить сторожа, который, наверняка, сообщит о происшествии директору, и решил скоротать время до открытия музея на небольшом диванчике, стоявшем для посетителей рядом с гардеробом. Только он начал впадать в объятия морфея, как по большой мраморной лестнице послышалось цоканье, а где-то под потолком посвистывание. Хотя слухи о приведениях в музее время от времени появлялись среди сотрудников, но Пётр Никитич, будучи закоренелым атеистом, тем более находясь в недурном подпитии, решил разобраться, в чём тут дело. Он вышел к центральной лестнице и посмотрел на поворот с первого пролёта. Уперевшись на передние копытца, из-за поворота перил на него смотрела маленькая мордочка беса. Пётр Никитич сморгнул. Мордочка беса исчезла.
— Привидится же такое спьяну.
Наверху что-то свистануло, завыло и снова зацокало.
Завхоз собрался с духом и поднялся на второй этаж в зал атеизма.
На подиуме, рядом с саркофагом фараона, похрюкивая и почему-то расплываясь в глазах, бесёнок зубами усиленно тянул бинт мумии. Второе существо, громко цокая по паркету, носилось с ещё одним длинным куском бинта. Третье, встав на задние ноги, тёрлось мордочкой о постамент с гипсовым идолом, а рядом уже лежала небольшая разбитая гипсовая же копия вавилонского бога.
Пётр Никитич, являясь истинным православным атеистом, постановил спасать родной музей от разыгравшейся бесовщины. Особенно ему было обидно за фараонову мумию, над которой так долго трудился художник оформитель — Григорий Ильич. Перед глазами картинка постоянно расплывалась — не иначе происки нечисти. Пётр Никитич попытался отобрать саркофаг у одного из бесенят, но тот не сдавался и пытался за бинт зубами вытянуть оттуда мумию. Оставалось одно — Никитич вытащил из раздела католицизма большой крест и накрыл им саркофаг с мумией. Сработало. Бесенёнок исчез. Решив, что освящённые предметы — это самый действенный метод избавиться от пакостников, он позаимствовал из экспозиции облачение священника с наперстным крестом и пошёл изгонять нечестивцев. Бесенята продолжали плыть у него перед глазами, творя разные пакости и беспорядки, да ещё надумали, по-свинячьи похрюкивая, к нему приближаться, один даже попытался укусить за брюки. Вспоминая известное произведение Гоголя, Пётр Никитич решил окружить себя защитным кругом. Так как мела у него не было, чтобы его начертить, он решил воспользоваться картонками с цитатами философов и выложил их кругами. Средство оказалось действенным. Бесенята взвизгнули, помчались к окну, стянули большую шёлковую занавеску, которая на них упала, и исчезли.
Тимофеевич, измотанный праведными трудами, перед глазами у него всё по-прежнему плыло, добрался до графской спальни и с чистой совестью упал на кровать, замотался бархатным балдахином и уснул сном праведника вплоть до явления Варвары Ивановны.
Кабанята, очнувшись после длительного сна, были голодны. Из соседнего большого зала доносился еле слышимый приятный запах, походивший на рыбный, смешанный с запахом картофеля.
Эта была та самая мумия, над которой так долго работал Григорий Ильич, используя для её изготовления натуральный рыбный клей и крахмал.
Кабанята, пожевав вкусные бинты, разыгрались и стали носиться по экспозиции, пока не появился человек. Они, привыкшие к общению с людьми, стали подбираться к нему поближе, ожидая, что их угостят сухариком или морковкой и даже попробовали его попросить, как привыкли раньше — слегка потянули за штанину. А человек обиделся и начал размахивать разными штуками, а потом выкладывать перед ними какие-то листы, совсем не вкусно пахнущие. Им это не понравилось, и они решили попробовать на вкус длинную висящую ткань, которая их так нежно накрыла, что они успокоились и на некоторое время уснули.
История эта завершилась открытием новой экспозиции природы в музее, правда, без кабанят. На чердаке музея обнаружили оставленные там когда-то хозяевами особняка большие пустые бутылки из-под шампанского и разные керамические горшки, которые при сквозняках и ветре издавали разного рода звуки. Зал атеизма был коренным образом переделан к удовольствию художника-оформителя — Григория Ильича. Пётр Никитич подвергся проработке на нескольких партийных собраниях за возврат к чуждому для советского человека религиозному прошлому. Но худшим наказанием для него было то, что к нему на долгие годы привязалось прозвище — «Святой Пётр». Тётя Варя за бдительность была награждена путёвкой на Кавказские минеральные воды. Трёх кабанчиков передали в местный городской зоосад, где они стали любимцами публики, а шефство над ними взял музей и лично Пётр Никитич.
Что вымысел, а что реальность в этой истории, дорогие читатели, решать Вам. Но знайте, музейная жизнь, кажущаяся порой монотонной и размеренной, иногда приносит такие открытия и сюрпризы, которые на долгие годы остаются в памяти не только музейщиков, но и благодарных, заинтересованных посетителей.
PS. Вержик, невидимый, сидел на большой люстре и наблюдал за развернувшимися ночными и утренними событиями. На этот раз он был практически не виноват в случившемся.
— Да, в следующий раз нужно будет аккуратнее замарывать слова в телеграмме, — подумал музейный, усмехнулся и с еле слышным хлопком растворился в воздухе.
Автор — Сергей Рубцов
Корректор — Ирина Сидорова